Историк Ирина Ролдугина занимается изучением спецопераций КГБ, в ходе которых иностранцев шантажировали, используя их однополые связи с советскими гражданами, часто агентами спецслужб. Её статья, посвящённая этим ‘ловушкам’ 1950-60-х годов, основана на западных источниках и содержит новые данные из архивов. Ролдугина поделилась своими открытиями.
Исследование начинается с драматического эпизода: ареста Бернарда Котена, американского коммуниста, которому доверяли советские власти. Котен, убеждённый в коммунистических идеалах и свободно владеющий русским, в 1930-е годы жил в Москве. Несмотря на обвинения в работе на СССР в США и последующее оправдание, он продолжал посещать Советский Союз. В 1963 году его неожиданно арестовали в Киеве по обвинению в однополом контакте, якобы имевшем место в Тбилиси. После месяца тюрьмы и напряжённых переговоров с участием Коммунистической партии США, Котен был освобождён. Инициатором ареста был КГБ, и что примечательно, информация о его ‘преступлении’ просочилась в прессу, что было беспрецедентно, поскольку такие детали обычно скрывались спецслужбами для сохранения возможности шантажа. Котен был одной из многих жертв подобных ‘ловушек’, но стал единственным, чьё обвинение было публично оглашено, что до сих пор остаётся загадкой, учитывая интерес КГБ к сокрытию такой информации.
Несмотря на пережитое, Котен сохранил привязанность к Советскому Союзу, расценивая инцидент как недоразумение. Предполагается, что КГБ ошибочно подозревал его в работе на ЦРУ. Ирина Ролдугина подчёркивает, что Котен был наивным сторонником и одной из жертв жестоких методов КГБ, чьё имя стало достоянием общественности.
Выбор периода 1950-60-х годов, по словам Ролдугиной, был обусловлен доступностью источников. Её давний интерес к истории сексуальности, особенно гомосексуальности в XIX-XX веках, привёл к исследованию рекриминализации мужеложства при Сталине – одного из наименее изученных аспектов сталинской политики.
Ранее Ролдугина уже изучала тему рекриминализации мужеложства при Сталине, объясняя это совпадением нескольких факторов, включая кампанию против национал-социалистов после поджога Рейхстага в 1933 году. Тогда советская пресса активно использовала предполагаемую гомосексуальность Маринуса Ван дер Люббе, обвиняя его в связях с нацистами. Генрих Ягода, пытаясь угодить Сталину, арестовал группу гомосексуальных мужчин в Москве и Ленинграде, обвинив их по ‘контрреволюционной’ 58-й статье, приравнивая ‘педерастию’ к измене Родине. Однако Сталин настоял на создании отдельной уголовной статьи за мужеложство, что, как стало ясно историку, имело инструментальное значение. Эта статья, действовавшая до 1993 года, служила мощным рычагом давления как на советских граждан, так и на иностранцев, становясь эффективным инструментом вербовки.
Высокопоставленный офицер НКВД, перебежчик Александр Орлов, подтверждал существование практики шантажа гомосексуальных мужчин спецслужбами уже в 1930-х годах. Общая статистика приговоров по статье о мужеложстве в СССР – около 45 тысяч человек – указывает на то, что целью властей был не массовый арест, а создание инструмента шантажа, давления и провокаций.
Значимым моментом для исследования стала фотография из мемуаров Тома Драйберга, британского политика и журналиста, лично знавшего Гая Берджесса из Кембриджской пятёрки. В Москве Драйберг обнаружил Берджесса в тяжёлом состоянии и, самостоятельно изучив московскую гомосексуальную субкультуру, помог Берджессу найти партнёра – молодого советского электрика Толю. Их отношения, разумеется, были под контролем КГБ. Фотография Толи и Берджесса, сделанная Драйбергом, стала для Ролдугиной доказательством того, что гомофобия для советских властей была инструментом, а не идеологической сущностью, как, например, для национал-социалистов. КГБ не препятствовал их совместной жизни, что подтверждает инструментальный подход.
После этого Ролдугина обнаружила архивные материалы британца Джона Вассала, ставшего жертвой провокации КГБ в 1954-55 годах и подробно описавшего это в мемуарах 1975 года. Но настоящим прорывом стало обнаружение документов Юрия Носенко, что позволило сложить полную картину.
Юрий Носенко, высокопоставленный офицер КГБ, бежавший в 1964 году, известен историкам Холодной войны, но лишь недавно рассекреченные документы раскрыли его роль как эксперта по ‘однополым ловушкам’. В своих допросах Носенко подробно описывает, как стал специалистом по same-sex entrapment и руководил множеством подобных операций. Это открытие стало новым знанием, так как ранее масштабы применения этого метода КГБ были недооценены. Носенко упоминает сотни таких случаев, и Ролдугина предполагает, что подобная практика широко использовалась и в других подразделениях КГБ.
Эта история выходит за рамки чисто спецслужбистских операций, затрагивая аспекты советской культуры. Жертвами шантажа становились слависты и журналисты, а КГБ даже использовал актёров для создания ‘ловушек’. По словам Ролдугиной, одним из ключевых открытий стало понимание, почему КГБ активно ‘охотился’ за славистами. Их рассматривали не просто как людей, влияющих на образ советской культуры за рубежом, а как потенциальных агентов влияния, способных через студентов, будущих сотрудников Госдепа или ЦРУ, обеспечивать доступ к информации и влияние. В статье не называются имена всех жертв, чтобы не раскрывать их сексуальную идентичность без их согласия.
Исследование показало, что ‘ловушки’ расставлялись даже для мужчин, не проявлявших интереса к однополым связям. Носенко вспоминает случай с туристом, который понравился его агентам – двум советским гомосексуалам, работавшим на КГБ, будучи сами под контролем. Туриста соблазняли в гостиничном номере, и процесс был настолько отвратителен, что даже опытные техники КГБ, наблюдавшие за всем через зеркало, подали Носенко жалобу. Носенко, со смешком, рассказал, как ‘уладил’ ситуацию, купив им алкоголь. Для Ролдугиной важно не столько имена жертв, сколько факт, что КГБ целенаправленно ‘охотился’ за славистами, что является новой информацией, так как они считали себя в безопасности. Большинство описанных случаев завершались провалом КГБ, так как завербованные отказывались сотрудничать и сообщали о произошедшем ФБР или ЦРУ.
В 1950-е годы, когда гомофобия была широко распространена на Западе, многие иностранцы, включая убеждённых коммунистов и представителей квир-сообщества, приезжали в СССР с надеждой на большую сексуальную свободу. Вспоминая период декриминализации гомосексуальности в 1920-х годах, они видели в Советском Союзе своего рода утопию. В своей новой статье Ролдугина описывает, как гомосексуалы и лесбиянки из-за рубежа пытались найти контакты с местными квирами и даже вступали в споры с советскими властями, задавая вопросы о жизни гомосексуалов и выступая против уголовной статьи. Они, вероятно, знали о существовании статьи, но отсутствие открытой дискуссии о гомофобии в СССР, в отличие от Запада, создавало иллюзию большей свободы или номинальности закона, позволяя им чувствовать себя более раскованно вдали от дома.
Ролдугина отмечает, что эти драматические человеческие истории, раскрытые в ходе исследования, обладают потенциалом для телесериала, о чём ей говорили и коллеги, и научный руководитель. «Гомофобия как инструмент, спецслужбы, давление, насилие, вербовка — всё на месте», — заключает она, подчёркивая актуальность и глубину найденных материалов.
