125 лет назад, с выходом монографии сэра Ричарда Темпла «Легенды Пенджаба», началось глубокое исследование феномена дарованного (и иногда отравленного) халата. Эта область знания, получившая название халатоведение, сегодня объединяет усилия историков, фольклористов, токсикологов, социологов и литературоведов. Изначально британские ученые сосредоточились на индийских легендах, но позже к делу подключились российские исследователи, добавившие в науку о халате важный социокультурный аспект.
Британский вектор: Отравленные одеяния
Научные изыскания о халате, или, как его называли в Индии, Khilat, обязаны своим появлением британским исследователям. Начало этой истории восходит к 1600 году, когда Англия, получив монополию на торговлю с Востоком, столкнулась с культурой Империи Великих Моголов. В этот период в фольклоре Индии активно фигурировали рассказы об отравленных халатах, которые правители использовали для устранения нежелательных конкурентов.
Истории о смертоносной одежде не были абсолютной новинкой в истории, но восточный колорит индийских преданий привлек к ним широкое внимание. Одним из наиболее известных сюжетов стало повествование о мести королевы Ганоры радже Бухту. Королева, вынужденная выйти замуж за завоевателя, подарила ему отравленный брачный наряд. Раджа умер в мучениях, а королева, признавшись в мести, сбросилась с крепостной стены.
Хотя первые изыскания касались исключительно криминологии, со временем халатоведение расширилось. Отцами-основателями британского направления считаются Джеймс Тод (офицер-геодезист), Норман Чиверс (военный врач) и Ричард Темпл (офицер индийской администрации и антрополог). Тод в своей монографии «Анналы и древности Раджастана» (1829–1831) собрал первые документальные свидетельства об отравлениях, включая историю о падишахе Аурангзебе, который пытался отравить халатом сына магараджи и даже собственного принца Акбара.
Доктор Чиверс в «Руководстве по медицинской юриспруденции для Индии» (1856) уже анализировал характер яда. Его консультант, токсиколог Томас Бертон Браун, предполагал, что использовался кантаридин — кожно-нарывной яд, известный со времен Античности. Ричард Темпл в своей трехтомной монографии «Легенды Пенджаба» (1884–1900) обобщил все известные случаи смерти от подарочных халатов.
Позднее британские исследователи уточнили, что слово khilat (халат) в легендах Моголов обозначало не просто верхнюю одежду, а целый подарочный комплект: рубашку, штаны, жилет, шарф и полосатый халат. Более того, ученые, такие как Френсис Баклер, утверждали, что ключевое значение халата — не в яде, а в его «мистическом и тонком иерархическом смысле». Халат (почетное одеяние) символизировал передачу власти и статуса, что было нормой в Иране и позже перенято Моголами. Как отмечал историк Стюарт Гордон, согласно теории царствования, одежда, касавшаяся монарха (чье тело воплощало божественную власть), передавала эту власть тому, кому она была пожалована, тем самым создавая иерархию и обеспечивая преемственность.
Российский вектор: Социальная психология халата
Если на Западе халатоведение оставалось увлекательным историческим детективом, то в России халат стал прямым зеркалом социального кризиса. Здесь появилось второе ключевое направление науки — халатная социальная психология.
В отличие от восточного khilat как символа власти, в русской культуре халат в XIX веке стал олицетворять бездействие и кризис дворянского сословия. Впрочем, этот символ не всегда был негативным. Эхо восточной традиции передачи власти через одежду можно увидеть в истории пушкинского «Капитанской дочки»: заячий тулуп Гринева, подаренный Пугачеву, обернулся милостью, спасшей жизнь дарителям, когда Пугачев пришел к власти.
Русские классики первыми уловили символизм халата. Пушкин описывал один из вариантов судьбы Ленского: «Носил бы стеганый халат…». Гоголь ввел в оборот выражение «халатный образ жизни», описывая своего персонажа Кифу Мокиевича, проводившего дни в безделье и «философских» рассуждениях. Это выражение быстро вошло в лексикон критиков для описания провинциальной распущенности.
Интересно, что сами представители творческой интеллигенции охотно позировали в халатах — на знаменитых портретах Тропинина (Пушкин), Иванова (Гоголь), Репина (Мусоргский) они изображены в домашнем одеянии, которое тогда ассоциировалось с творческой свободой и независимостью. Поэты Языков и Вяземский даже посвящали халату восторженные оды, видя в нем защиту от «заразы века нашего» и символ почета.
Однако высшей точкой российского халатоведения и его «днем рождения» стал выход романа Ивана Гончарова «Обломов» в 1859 году. «Обломовский халат», сшитый из персидской материи, «весьма поместительный», стал не просто одеждой, а диктатором образа жизни, символом лени, апатии и неспособности к действию. Все попытки друга Штольца вытащить Илью Ильича из халата заканчивались провалом, что привело к окончательному приговору «обломовщине».
После 1917 года отечественное халатоведение замерло более чем на 70 лет. Халат был объявлен «свидетельством дворянского безделья, символом прошлого и обреченности царизма». Представить Ленина, Сталина или даже Брежнева в халате было невозможно, а их униформа (френч или гимнастерка) стала символом новой, активной власти.
В 1990-е годы наука о халате была реанимирована. Современные исследователи, развивая тему, пришли к выводу, что обломовский халат может символизировать «русскую душу» — ее «одухотворенный» порыв к трансцендентному смыслу бытия, противопоставленный «бездуховной машинерии Запада». Таким образом, халат становится предтечей евразийства. Ренессанс отечественного халатоведения продолжается, обещая новые интересные открытия в области социокультурного символизма.
